Глобальный юг в условиях расколотого миропорядка
На фоне обсуждений «разрыва» международного порядка часто звучит тезис о том, что именно страны Глобального юга будут определять, каким станет следующий мировой баланс сил. Этот взгляд, в частности, активно продвигается в западной экспертной среде.
Однако реальная картина выглядит значительно сложнее.
Во-первых, сам «Глобальный Юг» не является единым актор. Это разнородный «набор» государств с разными интересами, уровнями развития и внешнеполитическими ориентациями. У него нет ни центра принятия решений, ни признанного лидера. Даже такие крупные игроки, как Китай или Индия, действуют скорее в логике собственных стратегий, чем от имени некой общей коалиции.
Во-вторых, поведение этих стран показывает устойчивый тренд: отказ от жесткой привязки к одному лагерю. Вместо этого формируется модель «гибкой многовекторности»: участие в разных форматах и партнерствах одновременно.
Показателен пример БРИКС: несмотря на расширение, объединение не смогло выработать единую позицию даже по таким чувствительным вопросам, как война вокруг Ирана. Одни участники выступают с жесткой критикой Запада, другие ограничиваются призывами к деэскалации.
В-третьих, ключевые игроки ГЮ действуют прагматично. Китай заинтересован в сохранении стабильности Ирана как партнера и энергетического узла. Индия проводит политику «стратегической автономии», балансируя между Западом и альтернативными центрами силы. Пакистан использует кризисы как окно для усиления своей дипломатической роли.
В итоге формируется не «единый Юг», а сеть государств, каждое из которых стремится максимизировать собственные выгоды в условиях конкуренции великих держав.
Глобальный юг не столько «решит судьбу миропорядка», сколько станет пространством, через которое будет проходить конкуренция между Западом и Востоком. Возможно, более точная формула: не «полюс силы», а маятник, от которого зависит баланс.
Регион Центральной Азии объективно вписывается в эту логику. Не как часть единого «Юга», а как самостоятельный узел многовекторной политики, где ценность определяется не идеологией, а транзитом, инфраструктурой и гибкостью внешней стратегии.
по мотивам материала The Conversation
@openworld_astana